Быть может, это и красиво — умереть, чтобы завоевать новые земли, но современная война разрушает все то, ради чего она будто бы ведется.
Быть человеком — это и значит чувствовать, что ты за все в ответе.
В нашем мире все живое тяготеет к себе подобному, даже цветы, клонясь под ветром, смешиваются с другими цветами, лебедю знакомы все лебеди — и только люди замыкаются в одиночестве.
В урочный час жизнь распадается, как стручок, отдавая зерна.
Внутри самого себя не найдешь бессмертия.
Война — не приключение. Война — болезнь. Как тиф.
Все мы — кто смутно, кто яснее — ощущаем: нужно пробудиться к жизни. Но сколько открывается ложных путей.
Все наши богатства — прах и пепел, они бессильны доставить нам то, ради чего стоит жить.
Есть такое твердое правило. Встал поутру, умылся, привел себя в порядок — и сразу же приведи в порядок свою планету.
Животное и в старости сохраняет изящество. Почему же так изуродована благородная глина, из которой вылеплен человек?
Земля помогает нам понять самих себя, как не помогут никакие книги. Ибо земля нам сопротивляется.
Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь.
Из расплавленной лавы, из того теста, из которого слеплены звезды, из чудом зародившейся живой клетки вышли мы — люди — и поднимались все выше, ступень за ступенью, и вот мы пишем кантаты и измеряем созвездия.
Истина — не то, что доказуемо, истина — это простота.
Истина не лежит на поверхности.
Истина человека — то, что делает его человеком.
Когда даешь себя приручить, потом случается и плакать.
Когда мы осмыслим свою роль на земле, пусть самую скромную и незаметную, тогда лишь мы будем счастливы.
Кто долго жил всепоглощающей любовью, а потом ее утратил, иной раз устает от своего благородного одиночества.
И, смиренно возвращаясь к жизни, находит счастье в самой заурядной привязанности.
Любить — это не значит смотреть друг на друга, любить — значит вместе смотреть в одном направлении.
Можно одурманить немцев спесью от того, что они — немцы и соотечественники Бетховена. Так можно вскружить голову и последнему трубочисту. И это куда проще, чем в трубочисте пробудить Бетховена.
Мучительно не уродство этой бесформенной человеческой глины. Но в каждом из этих людей, быть может, убит Моцарт.
Один лишь Дух, коснувшись глины, творит из нее Человека.
Одни только дети знают, чего ищут. Они отдают всю душу тряпочной кукле, и она становится им очень-очень дорога, и если ее у них отнимут, дети плачут.
Призвание помогает освободить в себе человека, — но надо еще, чтобы человек мог дать волю своему призванию.
Пытаясь охватить мир сегодняшний, мы черпаем из словаря, сложившегося в мире вчерашнем. И нам кажется, будто в прошлом жизнь была созвучнее человеческой природе, — но это лишь потому, что она созвучнее нашему языку.
Работая только ради материальных благ, мы сами себе строим тюрьму.