Наиболее философским было бы просто и спокойно жить.
Нас утешает любой пустяк, потому что любой пустяк способен привести нас в уныние.
Не могу извинить Декарта: он очень хотел бы в своей философии обойтись без Бога, но это не помешало ему использовать Бога для того, чтобы дать миру первощелчок, приведя его в движение, после чего Бог больше ему не нужен.
Невежа иногда имеет преимущество перед культурным человеком в том, что не живет идеями умерших.
Непостоянство, скука, беспокойство — вот условия человеческого бытия.
Нехорошо быть слишком свободным. Нехорошо ни в чем не знать нужды.
Поставьте мудрейшего философа на широкую доску над пропастью, сколько бы разум ни твердил ему, что он в безопасности, все равно воображение возьмет верх.
Почему знания мои ограничены? Мой рост невелик? Срок на земле — сто лет, а не тысяча? Почему природа остановилась на этом числе, а не на другом, хотя их бессчетное множество и нет оснований выбрать это, а не то, и тому предпочесть это?
Почему люди следуют за большинством? Потому ли, что оно право? Нет, потому что сильно.
При моем нравственном невежестве наука о внешних вещах не утешит меня в момент скорби, тогда как наука о нравственности всегда утешит меня в незнании вещей внешних.
Природа повторяет себя: зерно, посеянное в тучную землю, плодоносит; мысль, посеянная в восприимчивый ум, плодоносит; числа повторяют пространство, хотя так от него отличны.
Пусть не говорят, что я не сказал ничего нового: новизна в расположении материала. Когда играют в лапту, пользуются одним и тем же мячом, но один бьет лучше другого.
Пусть человеку нет никакой выгоды лгать — это еще не значит, что он говорит правду: лгут просто во имя лжи.
Реки — это дороги, которые и сами движутся, и нас несут туда, куда мы держим путь.
С какой легкостью и самодовольством злодействует человек, когда он верит, что творит благое дело!
Сколько держав даже не подозревают о моем существовании!
Совесть — лучшая нравоучительная книга из всех, которыми мы обладаем, в нее следует чаще всего заглядывать.
Справедливость и истина — два столь тонких острия, что наши инструменты слишком грубы, чтобы их касаться с точностью. Прикасаясь к ним, они их сплющивают и опираются на окружающую их плоскость, то есть скорее на ложь, чем на истину.