Единственное благо — честность, единственное зло — подлость; власть же, знатность и все прочее, постороннее душе человеческой, — не благо и не зло.
Единственное средство против нависших опасностей — сами опасности.
Если историк льстит, чтобы преуспеть, то лесть его противна каждому, к наветам же и клевете все прислушиваются охотно; оно и понятно: льстец мерзок и подобен рабу, тогда как коварство выступает под личиной любви к правде.
Жажда господства берет верх над всеми остальными страстями.
Истина подкрепляется зрением и временем, а ложь — поспешностью и неопределенностью.
Каждому свою честь воздает потомство.
Каждому, кто попадает на вершину могущества, в первую минуту глаза как бы застит туманом.
Как бывает обычно, лучшими казались те меры, время для которых было безвозвратно упущено.
Как часто бывает в минуты смертельной опасности, все командовали, и никто не выполнял команд.
Когда человек задумал какое-то дело, близкие обычно предсказывают ему успех.
Кто же столько самонадеян, чтобы рассчитывать на бессмертную славу?
Кто славу презирает, тот легко пренебрегать будет и добродетелью.
Легче увлечь за собой целую толпу, чем спастись от коварства одного человека.
Лекарства действуют медленнее, чем болезнь.
Лишь в малом числе пережили мы их, казненных, и, я бы сказал, даже самих себя, изъятые из жизни на протяжении стольких и притом лучших лет.
Лишь глупцы называют своеволие свободой.
Лучший день после смерти дурного государя — первый день.
Лучших вела любовь к отечеству, многих подталкивала надежда пограбить, иные рассчитывали поправить расстроенное состояние. И хорошие люди, и дурные — по разным причинам, но с равным пылом — жаждали войны.
Льстецы — худшие из врагов.
Люди устроены природою таким образом, что, находясь в безопас ности, они любят следить за опасностями, угрожающими другому.